Почему юный оперный солист хранит дирижерскую палочку рядом с книгами о Гарри Поттере
В свои 12 лет он поет сложнейший авангард Губайдулиной с Российским национальным оркестром, спорит с классическими гармониями Алябьева и мечтает «выгулять» Моцарта по современной Москве, чтобы показать ему театральные афиши. Имя Дария Гусейнова сегодня всё громче звучит на ведущих академических сценах России — от Большого театра до «Зарядья». Но для аудитории ORIENT этот юный дискант, пианист и композитор интересен еще и своей тонкой, почти осязаемой связью с Туркменистаном, откуда родом его отец.
В июне 2026 года Дарий стал одним из самых ярких участников Дней культуры Туркменистана в Москве. Его выступление на гала-концерте под аккомпанемент эстрадного ансамбля за сцене театра «Et Cetera» назвали настоящим открытием. Оказалось, что московский подросток не просто генетически чувствует восточный колорит, но и на слух отличает европейскую терцовую систему от родных для туркменского дутара кварто-квинтовых ладов.
Редакция ORIENT провела с Дарием интервью, и получив ответы, мы приняли решение оставить его прямую речь абсолютно нетронутой, без журналистского «приглаживания». Перед вами — недетские смыслы, удивительный профессионализм и потрясающая, чистая искренность ребенка особого воспитания, который видит этот мир через призму партитур.
Прежде чем передать слово самому Дарию, — несколько важных фактов о том, кем сегодня восхищается искушенная московская публика.
Дарий Гусейнов родился в 2014 году в Москве. Сейчас он учится в престижном Московском хоровом училище имени А. В. Свешникова при Академии хорового искусства имени В. С. Попова. Его наставник в классе сольного пения — заслуженная артистка РФ, профессор Любовь Шарнина. Несмотря на юный возраст, Дарий — уже востребованный приглашенный солист Большого театра России, «Новой Оперы» имени Е. В. Колобова и «Геликон-оперы». Его сценический дебют состоялся феноменально рано — в четыре с половиной года в вердиевском «Бале-маскараде». Сегодня в его взрослом репертуаре — партия Пастушка в «Тоске» Дж. Пуччини, роль Первого мальчика в моцартовской «Волшебной флейте» на Камерной сцене Большого театра и соло в опере «Мандрагора» П. И. Чайковского.
В его портфолио — внушительная коллекция наград: от Гран-при престижных международных фестивалей Vivat Musica! и конкурса к 135-летию С. Прокофьева до первых премий на конкурсах «Новые имена», «Русская душа» и масштабного Grand Art Competition в Китае. Кроме того, Дарий — признанный пианист-исполнитель и лауреат конкурса юных пианистов имени В. К. Мержанова. Он постоянный участник знаковых программ фонда Владимира Спивакова «Москва встречает друзей» и фестивалей Московской консерватории. А теперь давайте заглянем за кулисы этой удивительной жизни и послушаем самого Дария.
— Очень ярким событием твоего июня стало выступление на Днях культуры Туркменистана в Москве. Что ты чувствовал, выходя на сцену театра «Et Cetera»?
— Этот вечер был просто невероятным! Я выступал на гала концерте под аккомпанемент эстрадного ансамбля из Туркменистана. Стою на сцене, слышу музыку, чувствую энергию зала. Все вокруг говорят на туркменском — и за кулисами, и в зале. Всё вокруг будто звенело от радости, и казалось, что мы все — одна большая команда.
Ещё я познакомился с новыми друзьями из Туркменистана. Для меня эта страна особенная — ведь это родина моего папы. И в тот вечер мне на минутку даже почудилось, будто я и правда там побывал: столько вокруг было тепла, улыбок, искренности… Как будто каждый человек хотел сказать: «Ты свой!»
Туркменские артисты подарили мне много подарков! В каждом — кусочек их культуры. Теперь они у меня, и я каждый раз, глядя на них, буду вспоминать тот вечер и ребят, с которыми мы так быстро стали почти родными.
И песни были красивыми! Особенно запомнилась песня про наездника — её пел Атаджан Бердыев, я даже попросил ноты. У него такой голос — сразу хочется подпевать! Он дружит с папой, и мы с ним подружились. Он даже научил меня, как правильно завязывать пояс на туркменском костюме. Я старался всё запомнить, чтобы потом самому правильно завязывать.
Ещё познакомился с артистками Гульшат Курдовой и Айной Сейиткулиевой. Приятно был удивлён, что они уже про меня знали и интересовались моими профессиональными успехами.
Сейчас уже немножко скучаю по новым друзьям. Очень надеюсь, что скоро мы снова увидимся — и на этот раз уже в Туркменистане!
— Музыка туркменских классиков — особенная, в ней много восточного колорита и души. Трудно ли тебе, московскому мальчику, улавливать эти интонации, и о чем ты думаешь, когда исполняешь произведения с туркменскими корнями?
— Я теперь почти сразу могу отличить туркменскую музыку от любой другой. Даже когда мы готовили «Туркменскую песню» Александра Алябьева (ту, что с подзаголовком «Сказал наш хан богатырям поход…»), я сразу сказал: «Это звучит не совсем по туркменски». И объяснил: мол, мелодия то у Алябьева настоящая, туркменская, а вот гармонии он взял европейские. А туркменская музыка — она ведь не только в мелодии, она в первую очередь в особенной гармонии, в таком своём, ни на что не похожем звучании.
А ещё помню, как в июне 2024 года я участвовал в театральном мастер классе «Музыкальный учебный театр» в Академии хорового искусства имени В. С. Попова. Его вела Екатерина Берез — она лауреат первой премии конкурса «Нано опера», и у неё так здорово получается всё объяснять! Я тогда сразу предложил взять для работы «Песенку Доврана» Чары Нурымова. Задача была непростая: всего за 20 минут поставить мини сцену, чтобы и музыка звучала, и история получалась, и зрителям было интересно — ведь трансляцию вели онлайн на несколько стран.
Мы взялись за дело: я пел, а ещё десять ребят вместе со мной участвовали в мини спектакле. Всё делали под руководством Екатерины Берез: придумывали, как двигаться, где сделать паузу, где добавить эмоцию. И песня всем так понравилась, что ребята даже ноты у меня просили — хотели сами попробовать спеть! Ещё я очень люблю народную песню «Бибиджан» — её я часто пою на концертах. Ну и, конечно, с радостью исполняю папины сочинения.
А когда на уроках теории музыки в училище мы разбираем разные лады и гармонии, я всё время про себя думаю: вот оно! Туркменская музыка ведь строится на кварто квинтовых соотношениях — это совсем не то, что привычная европейская терцовая гармония. Для меня это как два разных мира: один — знакомый, школьный, по учебникам по программам, а другой — тёплый, с запахом степи и звуком дутара. И мне так здорово, что я начинаю постигать оба!
— Твой папа — известный композитор, а мама — востребованная вокалистка. Часто ли дома звучит туркменская музыка и помогает ли папа тебе разучивать эти партии?
— В нашем доме музыка никогда не умолкает. Я уже много сочинений туркменских композиторов знаю: мама поёт, папа аккомпанирует, или папа играет фортепианные сочинения туркменских композиторов.
Больше всего мне нравится «Колыбельная» Нуры Халмамедова. Ещё я очень люблю «Туркменскую рапсодию» на стихи Махтумкули. Папа в ней использовал настоящие народные туркменские мелодии и ритмы — и от этого кажется, что сама степь поёт. В этих переливах будто слышно всё сразу: и ветер, и далёкие голоса, и стук копыт где то вдали.
Мама исполняла эту рапсодию в Ашхабаде с оркестром, и я часто включаю ту запись. Она меня по настоящему волнует — каждый раз будто заново всё ощущаю.
— Твоей афише на июнь 2026 года позавидует любой взрослый артист: Зал Чайковского, Зарядье, Новая Опера. Как тебе удается совмещать такие разные образы — от Первого волшебного мальчика у Моцарта до Пастушка у Пуччини? Какой герой тебе ближе по характеру?
— Я просто очень люблю играть любые роли. Не потому, что кто то велел, а просто мне это по душе — хоть стих прочитать, хоть кого то изобразить. И до сих пор, когда выхожу на сцену, почему то первым делом вспоминаю тот утренник в детском саду...
…Садик у меня был «Иван да Марья» при Большом театре. А я тогда всё про Буратино думал: фильм пересматривал без конца, книжку просил маму читать столько раз, что страницы чуть не рассыпались, и игрушки все были из этой сказки. Так что, наверное, всем было понятно, кем я мечтаю быть.
А на спектакле «Золотой ключик» мне дали роль гриба. Но я не расстроился, честно. Подумал: а вдруг никто другой не захочет быть грибом? Кто тогда его сыграет? После спектакля папа спросил: «Сынок, а почему ты не играл Буратино?» А я ему гордо так: «Потому что я играл Овоща!»
И знаете, мне тогда совсем не было грустно. Наоборот, будто я что то важное сделал. И сейчас думаю так же: даже если на сцене всего пять минут, это не просто так. Композитор ведь специально написал эту партию для дисканта. Если её не будет, в опере чего то не хватит — как будто кусочек картинки пропал. Мне хочется просто честно играть свою часть, чтобы всё звучало как надо.
— В Концертном зале имени Чайковского ты исполнял сложнейшую «Аллилуию» Софии Губайдулиной вместе с Российским национальным оркестром. Поделись впечатлениями, каково это — быть в центре такого космического музыкального шоу?
— Когда мне сказали, что я буду петь «Аллилуию» Софии Губайдулиной в Концертном зале Чайковского вместе с Российским национальным оркестром, у меня внутри всё будто подпрыгнуло — и от радости, и от волнения. Это ведь не просто музыка, а, как вы правильно сказали, настоящее космическое шоу! Там даже свет — как отдельная партия, прямо как в «Прометее» Скрябина. Казалось, что сцена живёт своей жизнью, дышит, переливается…
Репетиций было очень много — почти каждый день я ездил на базу оркестра, в «Оркестрион». Сначала музыканты казались мне невероятно серьёзными: всё таки они играют такую глубокую, непростую музыку, к которой нужно относиться с огромным уважением. Но в перерывах мы стали болтать, и оказалось, что они совсем не строгие — такие же весельчаки, как я! Мы даже в настольный теннис за кулисами поиграли — и от этого день сразу становился светлее, вся усталость уходила.
Огромная благодарность моему преподавателю по вокалу, профессору Любови Александровне Шарниной. Она всё время была рядом, подбадривала, помогала. А после репетиции ещё и в буфете «Оркестриона» мне что нибудь объясняла со словами: «Кто сказал, что обучение заканчивается за порогом класса?»
Сама «Аллилуия» — очень непростое сочинение. Есть документальный фильм, который выпустил канал «Культура» об этом сочинении. Просмотр этого фильма помог мне понять замысел. Рекомендую посмотреть его вашим читателям.
В сочинении столько контрастов: и скрежет, и диссонансы, и напряжение, будто мир сжимается в тугой узел. А в финале, в седьмой части, — мой голос дисканта, и это как будто свет после долгой темноты. Именно это и хотела передать София Губайдулина: что после тьмы обязательно приходит свет. И когда я пел эту партию, я прямо чувствовал это внутри — словно мой голос был тем самым лучом, который пробивается сквозь мрак.
В зале было так тихо, что, наверное, слышно было, как бьётся сердце. А потом я видел, как люди в зале вытирали слёзы… От этого становилось как то особенно тепло и в то же время немножко волнительно: значит, моё исполнение смогло до кого то по настоящему достучаться, коснуться чьей то души.
После концерта незнакомые люди подходили ко мне, фотографировались, даже три раза автографа попросили. Это было так необычно — я даже немного растерялся, но в то же время очень обрадовался: значит, им правда понравилось, значит, всё было не зря.
Хочу поблагодарить дирижёра Фёдора Безносикова. Это был мой первый проект с ним, и мне очень понравилось, как он работает: спокойно, точно, но при этом так, что каждый музыкант чувствует себя важным. Хочется ещё поработать с ним — у него столько интересного можно научиться!
Я рад, что мне довелось стать частью этого удивительного события, что смог хоть немного помочь этой истории прозвучать. София Губайдулина — настоящий мастер: её музыка не просто звучит, она рассказывает целую историю, в которой есть и страх, и надежда, и свет в конце.
— Ты выступаешь с огромными оркестрами и знаменитыми дирижерами. Волнуешься ли ты перед выходом на сцену и есть ли у тебя свой секретный ритуал, чтобы справиться с волнением?
— Я как то не задумываюсь об известности артистов и дирижёров, с которыми работаю. Родители просто говорят: «Будет звёздный состав», — а для меня это значит только одно: всё будет звучать идеально.
Помню, после моего выступления в «Геликон опере» меня пришёл поздравлять дирижёр Владимир Иванович Федосеев. Мне тогда было всего ничего — я только во втором классе учился. Я так радовался и торопился всё рассказать родителям, что даже не осознавал, кто именно меня поздравляет. Родители потом улыбались: «Ты так спешишь, а ведь не понимаешь, какие люди к тебе подошли!» А теперь, когда на уроках музыкальной литературы мы разбираем симфонии и нам ставят записи Федосеева, я понемногу начинаю понимать, насколько это было важно.
А чтобы успокоиться перед выходом на сцену, у меня есть свой маленький ритуал — я сажусь за фортепиано в своей гримёрной и немного играю. Обычно то, что в тот момент изучаю по фортепиано. В этом июне меня успокаивали и настраивали Рахманинов и Шопен.
— Ребята в Туркменистане, глядя на тебя, тоже стремятся к большим целям. Как ты находишь баланс между сложными репетициями и обычными мальчишескими радостями? Остается ли время на прогулки и игры с друзьями?
— В учебное время практически не остаётся времени на прогулки: в училище много предметов, много выступлений с хором училища либо моих сольных проектов в театрах и концертных залах — часто в разных городах. Потом приходится догонять программу уроков, которые я пропустил, и поэтому даже в выходные дни я сижу за уроками.
Поэтому я обожаю лето! Именно сейчас я успеваю репетировать утром, заниматься вокалом и фортепиано, читать литературу. Как всегда, нужно успеть за лето прочитать список книг, рекомендованный педагогом по литературе. А потом я свободен: гуляю, играю в футбол. Люблю футбол, баскетбол и пинг понг.
А ещё я так упрашивал папу поехать на тетралогию Вагнера! Её ведь в Мариинском театре дают только раз в два года, а дирижирует сам Валерий Гергиев — представляете?! Это же целое приключение: четыре дня подряд — по одной опере из «Кольца нибелунга». А всё вместе — целых шестнадцать часов музыки! И хоть это и самая длинная оперная история в мире, она совсем не кажется скучной: там столько всего происходит, столько героев, такая мощная музыка… Мы поедем в Петербург в конце июля, чтобы посетить все четыре части. Я так этого жду!
А влюбился я в Вагнера ещё после «Летучего голландца» — мы с родителями смотрели его в Мариинке. С тех пор не могу забыть эту музыку: она будто поднимает над землёй и несёт куда то далеко. А когда родители рассказывали, как в студенчестве ходили на всю тетралогию, я сразу сказал: «И я тоже хочу!» Теперь вот мечта сбывается.
— Что бы ты посоветовал мальчишкам и девчонкам, которые тоже мечтают петь на большой сцене, но, возможно, боятся сделать первый шаг или сомневаются в своих силах?
— У меня все друзья — музыканты, да и в семье все кругом про музыку говорят. Поэтому я как-то очень удивился, когда некоторые ребята во дворе не смогли ни одного композитора назвать. Я даже растерялся немножко. И говорю им: «Идите в музыкальную школу! Там, конечно, непросто будет: надо заниматься, стараться, трудиться каждый день. Но это того стоит!»
Мне кажется, музыка вообще человека меняет — характер, привычки, даже то, как ты на мир смотришь. И даже если у тебя нет какого то суперталанта и ты не станешь профессиональным музыкантом, всё равно ты научишься понимать музыку.
— Представь, что Вольфганг Амадей Моцарт вдруг оказался в нашей эпохе и зашел к тебе в гости. Как думаешь, во что бы вы поиграли — в приставку, в футбол или сели бы сочинять?
— О, я столько раз это себе представлял! Моцарт — мой самый любимый композитор. Когда я сдал свой первый экзамен по фортепиано в первом классе, папа подарил мне книжку про него. Я её прямо взахлёб прочитал. И так грустно стало: у Моцарта такая судьба… Он ведь при жизни не увидел того успеха, который потом случился с его музыкой.
А ещё мама выступала в Вене, в Theater an der Wien — это «Театр на реке Вена». Театр связан с «Волшебной флейтой»: его построили отчасти на деньги от постановок этой оперы. Либреттист Шиканедер, который ещё и Папагено первым спел, всё это затеял. Мама привезла мне оттуда куклу Моцарта. Я так радовался! И потом всегда брал её с собой в театр, когда мы смотрели оперы Моцарта. Думал: вот, Моцарт с нами, он видит, как его музыку любят, и ему уже не так грустно.
И вот если бы Моцарт сегодня ко мне пришёл… Я бы даже не стал с ним ни во что играть. Наверное, просто сказал бы: «Вольфганг Леопольдович, пойдёмте прогуляемся! Поглядите, сколько афиш — везде ваша фамилия!» Думаю, он бы очень обрадовался. Представляете, как здорово: чтобы он своими глазами увидел, сколько людей его слушают, сколько театров ставят его оперы… Вот это был бы самый лучший подарок для него.
— В опере «Тоска» твоя партия называется «Пастушок». Если бы тебе реально на один день выдали отару настоящих кудрявых овец, как думаешь, ты бы смог с ними справиться?
— 20 июня в концертном зале «Зарядье» я спел партию Пастушка. Выступал вместе с потрясающими артистами: Флория Тоска — Елена Стихина (сопрано), Марио Каварадосси — Сергей Скороходов (тенор) и другими. Особенно запомнилось участие хоровых коллективов — голоса сливались в мощный поток, а звучание органа в зале придавало спектаклю особую глубину. Огромное спасибо Московскому государственному симфоническому оркестру под руководством Ивана Рудина! С ними петь — одно удовольствие: они играют так чутко!
«Зарядье» — один из самых впечатляющих залов для классической музыки в Москве. Я очень рад, что стал частью этого музыкального праздника. Партию Пастушка я пою уже несколько сезонов в «Геликон опере», но каждый раз испытываю те же эмоции — будто выхожу на цену впервые. Музыка просто захватывает дух!
За кулисами в тот вечер я снова задумался о судьбе Тоски: могла ли она поступить иначе, не выдавать тайну Марио о том, где прячется Анжелотти? Переживал так, будто всё происходит на самом деле, и едва сдерживался, чтобы не крикнуть: «Не надо! Не говори!» Но в опере всё уже предрешено…
Мечтаю, что после ломки голоса у меня будет тенор — тогда хочу спеть партию Марио Каварадосси. Представляю: выхожу на сцену, оркестр вступает, и я пою эту музыку… Наверное, это и есть самое счастливое чувство на свете.
…А вот овец вживую в сознательном возрасте я, к сожалению, ни разу не видел. Родители говорят, что когда мы ехали из Ашхабада на море, в пустыне специально останавливались — показывали мне верблюдов и овец. Но я, честно, совсем этого не помню.
Зато я точно знаю, как с овцами справиться — папа рассказывал. В детстве его отправляли в туркменский аул к родственникам. Он ведь городской мальчик был, привык к улицам и машинам, а тут вдруг — отара, загон, всё такое непривычное. Однажды его попросили загнать овец, и папа бегал туда сюда, старался изо всех сил, а они будто нарочно разбегались в разные стороны. Ребята посмеивались, а папе было и обидно, и смешно одновременно. Тут подошёл дедушка, посмотрел спокойно, чуть улыбнулся и сказал: «Сначала козла загони. А овцы сами за ним пойдут». Папа удивился, а потом сделал, как дед велел, — и правда, всё получилось! Овцы пошли за козлом, ровно, будто так и надо. Так он и научился этому делу, которое только с виду простое, а на самом деле требует смекалки.
Так что я, можно сказать, уже в теории всё знаю. Осталось только на практике попробовать. Может, когда нибудь и доведётся — тогда вспомню папин рассказ и сделаю всё правильно. А пока пусть эта история будет моим маленьким секретным знанием.
— Бывали ли у тебя курьезные, забавные ситуации при выходе на сцену или на сцене и как ты с ними справлялся?
— Постоянно. Помню, мне тогда было всего четыре с половиной года, и я играл сыночка Амелии и Ренато в опере Верди «Бал маскарад». У меня была настоящая большая сцена — минут на десять, много мизансцен… И все вокруг меня так хвалили! А ещё режиссёр Дмитрий Бертман подарил мне игрушечный паровозик. Но в финале оперы случилось кое-что куда более важное: на балу скрипач играл соло, и этот звук меня просто зацепил! И я вдруг подумал: «Да какой там паровозик… Мне нужна скрипка!» И знаете что? После четырёх спектаклей мне её и правда подарили! Я был счастливее всех на свете и тут же начал проситься, чтобы меня поскорее научили играть. В музыкальную школу было ещё рано, поэтому мне наняли педагога. Но так вышло, что сейчас я уже не играю на скрипке, зато с фортепиано мы — лучшие друзья.
Когда я участвовал в спектаклях в «Геликон опере», всё время поглядывал на дирижёра — на Валерия Александровича Кирьянова — и думал: «Ну точно у него волшебная палочка! Как иначе он управляет таким огромным оркестром?» Мне казалось, что вся магия на сцене именно в ней: взмахнул — и музыка льётся, чуть повернул — и все инструменты звучат по другому.
После каждого спектакля я тихонько подходил к нему и просил: «Можно хоть на минутку палочку? Я только одно заклинание попробую — честно честно!» Валерий Александрович смеялся, но никогда не сердился. Он лишь улыбался и говорил: «Сначала выучим ноты, потом — заклинания».
А на мой день рождения он вдруг взял и подарил мне свою дирижёрскую палочку! Я чуть не подпрыгнуло до потолка. Он ещё и рассказал, сколько спектаклей ею продирижировал: и «Леди Макбет» Шостаковича, и «Евгения Онегина» Чайковского, и какие то симфонии… Я тогда половину названий не запомнил — в голове крутилось только: «Мне подарили настоящую дирижёрскую палочку!» Но главное я запомнил: она не игрушечная, она по настоящему работала, вела за собой оркестр.
Сейчас она стоит у меня в комнате, в книжном шкафу, рядом с книгами про Гарри Поттера. Я её очень берегу — как будто в ней живёт кусочек всех тех спектаклей. Жду не дождусь, когда в училище Свешникова начнутся уроки по дирижированию. Обычно их дают в старших классах, но я уже сейчас потихоньку представляю: вот я стою на подиуме, палочка в руке, оркестр смотрит на меня… Хочу научиться так же уверенно ею махать, как Валерий Александрович, чтобы музыка меня слушалась!
